Московское городское отделение Общероссийской физкультурно-спортивной общественной организации 
Федерация Славянских боевых искусств «Тризна»



ЛИТЕРАТУРА КАЗАЧЬЕГО КЛУБА СКАРБ

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ДМИТРИЙ ЕФРЕМОВ - РАССКАЗЫ

МЕДВЕЖИЙ УГОЛ

Жизнь всегда меняет свои очертания, как человек или дерево, оставляя неизменным лишь свою главную сущность — быть, навязывая всем, кто ей пользуется, свою неумолимую волю.

Летят осенними листьями дни, сменяют друг друга времена года, внося в жизнь одушевлённого пространства упорядоченный хаос, и, не успевая разобраться в его логике и смысле, проживает свой отмеренный срок человек. Годы превращаются в эпохи, перечёркивая отжившие ценности и воскрешая забытые идеалы, а жизнь всё равно остаётся прежней. Суровой, обжигающей своей искренней любовью того, кто искал в ней смысл, и ледяной к тем, кто ей хоть раз изменяет.

Идут по земле ноги человека, а за ним и годы волокутся за спиной, как хлыст спиленного дерева. А какой путь впереди и сколько их там, за горизонтом, счастливых или горестных лет, неведомо никому.

Не знал об этом и Матвей. Человек с древним земным именем. Получивший даром, да нет, не даром, совсем не даром, право жить на земле. А жить, значит видеть и чувствовать. Но более всего любить и ненавидеть всё ту же землю, которая дала эту, как ему казалось, и горестную и счастливую жизнь. Потому что отчаяние всегда сменяется надеждой, а радость печалью. Таким он был сотворён из плоти земли, и частицей её считал себя. Топтал её своими крепкими ногами, и тогда оставались позади застывшие, как воск, её многоликие образы: людей, любивших его и изменивших ему когда-то, переполненных отчаянием и надеждой городов, разворованных и брошенных деревень и посёлков. Высушенных человеческой жаждой и алчностью болот и озёр — этого последнего пристанища земных обитателей. Такова земная жизнь.

Где-то на другой стороне земли, может быть, все дороги вели в Рим, и если это была правда, то его дороги все вели в эту землю, как бы далеко ни забрасывала его судьба.

Весной — нежная и звенящая от пробудившихся ручьёв и птичьих песен. Летом — таинственная и манящая, словно опытная в любовных утехах женщина. Осенью эта вечная дева не знала предела своей щедрости и была чистым золотом, как лик на древней иконе.

Но была и зима, и тогда круг замыкался, потому что нет на земле другого закона и нет ничего прекрасней, чем радость и печаль.

Была осень, прекрасная и синеглазая, огненно-рыжая красавица. Белоствольные берёзы шумели своей позолоченной листвой, и в синем пространстве слышался их немного грустный шелест. От каждого порыва ветерка их тонкие, упругие ветки вздрагивали, и могло показаться, что деревья таким образом разговаривают. А прямо под кронами, прислонив затылок к белому стволу, стоял он и смотрел в небо. Ноги гудели от долгой ходьбы; переход был неблизким, и в бесконечном пространстве он отчётливо видел почти застывшие точки парящих птиц и был очарован той фантастической высью, в которой эти точки находились.

Если бы он был птицей…

Матвей тяжело вздохнул и нехотя побрёл к дому.

Сбросив с плеч рюкзак и аккуратно приставив дробовик к стене, Матвей сел на крыльцо и закурил. «Вот так». Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять всё. Что жизнь всего лишь чья-то игра, а он жалкий актёр. Такой же как птицы в небе, такой же как и медведь, что бродил вокруг пасеки, оставив не одну метку вдоль дороги и успевший до него похозяйничать на пасеке.

Судя по следам на подсохшей земле, медведь был матёрым и своё разрушительное дело он начал с самого главного. Чтобы утолить свой звериный голод, косолапый решил залезть в омшаник, откуда пахло вкуснее всего. Приподнявшись на задние лапы, он без труда оторвал несколько карнизных досок и, разрушив часть шиферной кровли, влез на чердак.

Вникая в действия непрошеного гостя, Матвей понял, что зверь был очень голоден. Остановить такого зверя, оголодавшего и потерявшего страх, теперь уже могла только пуля.

Бывало, что залазили медведи на пасеки, отрывая от окон железные решётки и двери вместе с косяками; но чтобы вот так...

Забравшись на крышу и не найдя в ней лаза, зверь стал рвать потолочное перекрытие. Доски толщиной в пять сантиметров, тщательно просушенные, плотно подогнанные и скреплённые шипами, оказались зверю не по зубам. Медведь не смог поддеть ни одной доски. Оставив эту затею, он стал проверять на прочность углы дома и всё же нашёл слабое место.

Собранный в шип тёплым углом брус треснул. Подгоняемый жаждой, медведь просунул в щель лапу и доделал своё гнусное дело, разрушив почти половину стены.

Вся запасная улитара, нажитая трудом, рамки, ещё совсем новые, старая медогонка, воскотопка — всё, без чего на пасеке было не обойтись, медведь смешал в одно большое месиво. Не найдя мёда, он оторвал от окна железные прутья и сделал себе новый выход.

Потом зверь принялся за летний складик. Дверь его не устроила, и он опять залез через крышу. На этот раз дыра была немного аккуратнее.

Заходить в склад не хотелось. От сарая за версту несло пролитой бражкой: две фляги по сорок литров были коту под хвост. Вероятно, приложившись к их содержимому, медведь раздухарился не на шутку и, не изменяя своей привычке, вышел через «запасной» выход, проделав дыру в задней стене. Это было уже форменное издевательство со стороны гостя. За какой-нибудь час косолапый уничтожил плоды его двухлетнего труда. Всё пошло насмарку.

Матвей в досаде пнул изуродованную алюминиевую кастрюлю и сел на крыльцо. Он искренне пожалел о том, что приехал. Но от судьбы не уйдёшь.

Дверь в дом была открыта, но медвежатиной оттуда не несло. От этого малость полегчало. У него даже мелькнула мысль поджечь всё это. Наивные мечты о сладком одиночестве среди природы растаяли, как первый снег. Под ногами валялись лоскуты его обгорелого одеяла, и это никак не вплеталось в общую картину разрушений.

Надо было успокоиться и заняться делом, но новая мысль, связанная с куском его старого армейского одеяла, не давала покоя. «Тут что-то не так», — он бросил окурок и прошёл в дом.

— Так. Серия вторая. — От догадки его неожиданно пробил смех.

— Беззащитные люди и голодный медведь.

Матвей подошёл к полуоткрытому окну и усмехнулся, представив себя на месте тех, кто был на пасеке в тот момент и, скорее всего ночью, отбивался от лохматого разбойника. «Это стоило посмотреть». Кроме туристов, оказаться в такой глуши без оружия было некому. Наркоманы в лес без него не лезли, да и вся конопля была давно собрана.

Скорее всего, на пасеке побывали школьники. «Бедные дети. Им пришлось отбиваться куском горящего одеяла. Слону дробь в задницу страшнее, чем этот факелок дикому зверю». Хотя смысл всё же был. Любой зверь не переносил запаха палёной шерсти.

— Этому умнику можно пожать руку, — присвистнул Матвей.

Опасаясь нападения в дороге, туристы так и ушли с его одеялом.

Осмотрев «фанзу» и убедившись, что она пострадала меньше всего (сломанная рама на веранде была не в счёт), он взял ведро и пошёл за водой. Впереди было много работы. Но среди всего, что ему предстояло переделать и передумать, одна мысль в башке сидела прочно, злая и жестокая.

Теперь он будет убивать всех медведей, которые встретятся на его пути, пусть даже у него в руках окажется не ружьё, а детский самострел или рогатка. И чем больше бродил он среди общего бедлама, наводя порядок, тем сильнее укреплялся в этой мысли.


Мягкое солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая золотом противоположные склоны сопок. Шумела от лёгких порывов ветерка уже начавшая жухнуть листва, и это была самая благодатная пора для всего живого. Осенняя пора.

В небе по-прежнему кружила пара орлов. Он отметил, что их стало очень мало. Даже то, что он увидел их, удивило. В далёком детстве голубое небо и орлы были неотделимы. Он вспомнил, как однажды на его глазах убили орла.

Это были пограничники. Молодой лейтенантик, новый командир заставы, и два бойца. Матвей хорошо запомнил его самодовольное лицо после удачного выстрела. Птица упала в реку недалеко от берега и ещё какое-то время боролась за жизнь. У неё было подбито крыло. Потом перья намокли, и орёл утонул. Тогда Матвей не мог продохнуть. Комок в горле едва не задушил его. Ему хотелось броситься в воду, но сдерживала колючая проволока, за которой текла река. После этого он уже не строил иллюзий насчёт пограничников.

Теперь он смотрел в голубое небо, немного прищурив глаза, и никак не мог понять: куда что девалось. Слава богу, что где-то по-прежнему орала кукушка. Но её счет Матвея не касался. Он жил днём сегодняшним и лишь смутно видел очертания грядущего.

Прищурив глаза, он растянулся на крылечке, предоставив изнурённое лицо мягкому вечернему свету. Не хотелось думать о холодах, о пчёлах, которых надо было везти с кочёвки, даже о медведе, бродившем, наверняка, где-то рядом. Он всё же представил, как лохматый хозяин ходит среди сопок по тенистым распадкам в поисках пищи, роет корни и ломает калину. «Если лениться не будет, на зиму жира нагуляет. Но до того момента его надо обязательно убить», — спокойно размышлял Матвей.

Из открытой двери тянуло ароматом нехитрой похлёбки.

«Война войной, а обед по распорядку. Теперь уже ужин».

С самого утра у него во рту не было и маковой росинки, а в животе вопрошающе стучали ложками по столу.

— Будет вам кофе и какао с чаем. Уж и подождать не можете, — разговаривал Матвей сам с собой. Одиночество совсем не удручало его, но было грустно осознавать, что на душе не было той радости, что принято было делить за едой. Как не было и тех, кого бы он предпочёл видеть рядом, за своим накрытым, словно к празднику, столом. Недопитая самогонка вопрошающе смотрела на него, не в силах понять, как её можно пить в одиночку.

— А что делать? Пьянству — бой.

Он налил в гранёный стакан и тут же опрокинул, даже не занюхав. Потом вышел. Всё так же светило солнце, и шумела в низине речка. Природа благоухала. В траве ещё ползали кузнечики. В небе порхали беззаботные птички, а на столе остывал в миске его суп. Запах баланды разносился по всей округе и был куда актуальнее, чем беззаботная трескотня птиц. И всё же душа его к вечеру немного отошла от гнева и тоже пела в такт пернатым друзьям. Слово «друзья» его позабавило. Было в этом что-то осмысленное.

«Кто же, как не они, друзья?»

Его уже не волновали пчелиные проблемы. Исчезли и те тяжёлые думы, что тянулись за ним всю дорогу от брода, где была брошена машина. Даже непрошеные гости вместе с медведем ушли на второй план. Он вдруг представил время столетней давности и этот лес, и место, где теперь стояла его пасека, и подумал, что, наверное, за это время мало что изменилось вокруг.

Сопки всё так же красивы и загадочны и по-прежнему скрывают под своим изумрудным покрывалом лесных обитателей. Кое-где среди зелени уже проступало осеннее золото.

Речка так же прозрачна и холодна, и в ней есть рыба. Пусть не так много, как прежде, но всё же есть. Так же, как и сто лет назад, это святое место, выбранное дедами, занимает пасека, и кроме как трудом с потом да кровавыми мозолями на этой земле не прожить. И были медведи и всегда будут. Слава богу, что они ещё есть. А как же без них в лесу! Тогда его — лес — вовсе бояться перестанут. Хватало всякого сброда в лесу.

«Этим вон, — Матвей вспомнил о гостях, — теперь долго в тайгу не захочется».

Лес в его понимании был единым живым существом и выплёвывал из своих недр всё чужое и вредное.

Блаженное тепло мягко заполняло его тело. Он положил на неструганные доски свои ладони и посмотрел на линии жизни. В них он ничего не понимал. Его руки были для него только средством для выживания, и лишь иногда он позволял им вот так расслабиться. Они не знали усталости и холода. Матвей не помнил на ладонях мозолей, словно они были сделаны из особо прочного материала. С детства не переносил рукавиц, в редких случаях пользуясь верхонками, и то, чтобы не запачкаться. Иногда он чувствовал, что где-то внутри горит и согревает всё его тело маленькое солнце. С детских лет чувство этого необычного тепла редко покидало его, но с годами оно становилось всё слабее и слабее.

Когда солнце исчезло за грядой сопок, он вдруг почувствовал себя очень одиноким среди этого замкнутого мира. Здесь день сменялся ночью, и всё тянулось своим чередом независимо от него. Но человек не был вечным. Его век был секундой в этом мире. Он был всего лишь занозой в здоровом теле природы, однако и он на что-то надеялся и претендовал. К чему-то стремился и верил, что искра его короткой жизни оставит после себя пусть невидимый, но свет, по которому, может быть, удастся пройти его потомкам, его детям.

Вот и сейчас, когда стало совсем сумрачно и только вершины дальних сопок ещё теплились ушедшим светом дня, он досадовал, что и этому дню пришёл конец. Словно он был последним на земле. Нигде больше, а только лишь в тайге, среди зелёного безмолвия, приходило к нему это необычное чувство утраты минувшего дня.

В печи потрескивали сухие дрова, остатки его былой роскоши, и запах горящей смолы вызывал в нём странные чувства. Ничто так не горело, как медовые рамки, пропитанные воском и сделанные из сухого кедра. «Этих дров теперь на всю зиму».

Порывшись в шкафу, Матвей достал пакет сухой травы: липового цвета, кипрея, всего понемногу. Чтобы не возиться, он растёр жмень и бросил прямо в чайник. Через минуту дом наполнился пьянящим ароматом леса и душистых трав. Свечку зажигать он не хотел. Её он берёг для особого случая, а каким должен быть этот особый случай, он думать не хотел. Последний раз он зажигал её ещё весной.

От керосинки вечно воняло, поэтому чай пришлось пить почти в полной темноте. На стенах мерцали огоньки. Дрова в печке сгорели быстро, и в топке оставались лишь красные уголья — самое ценное. Теперь можно было приоткрыть дверцу. В комнате стало веселее.

Не раздеваясь, только скинув сапоги, он растянулся на своей деревянной кровати. В углу, как всегда, возились мыши.

— Надо бы привезти кота, — зевая и проваливаясь в никуда, бубнил Матвей. Мыши катали по полу старый сухарь. «Какая-никакая работа». Он швырнул в угол сапог, и сухарик затих. Матвей улыбнулся. «Всё же не один».

День закончился и, как ему подумалось, обыденно.

«Наверное, и жизнь так же заканчивается, незаметно и скушно. Жизнь как один день».

Не снимая с головы шляпы, он лежал поверху одеяла, боясь спугнуть самое сладкое ощущение прихода сна. Это было непостижимо и неуловимо. Это было волшебство.

В тёмном углу по-прежнему шептались мыши, а за стенами дома, где-то в мрачном, таинственном, густом лесу, как и сто лет назад, неслышно бродил зверь.

22.12.16 | 19:15:05

05.07.16 | 10:20:35

12.04.16 | 15:27:26

31.03.14 | 15:55:47

05.12.13 | 14:06:25


ГоловнаяСсылкиКарта сайта


Работает на Amiro CMS - Free